koparev (koparev) wrote,
koparev
koparev

ИВАН СОЛОНЕВИЧ О РЕВОЛЮЦИИ

Иван Солоневич о революции

Писательская манера Ивана Солоневича (1891–1953) своеобразна и рационалистична, у него нет схем, систем или других «научных» и книжных атрибутов. Его книги и статьи — это слепки с социальной психологии социалистических, национал-социалистических и просто демократических обществ, ему современных, которые он изучал и знал изнутри, живя в них. И.Л. Солоневич — в некотором роде социальный испытатель, изучавший не по своей воле социалистические общества России и Германии и знавший их не по книгам, а в реальной жизни, поэтому в его книгах и статьях нет клеветы или лжи, а есть лишь констатация личноувиденного и лично пережитого; это свидетельство из первоисточника о революции и социализме, каковы они есть в их жизненных реалиях.

При этом он имел возможность сравнивать гитлеровский рейх со сталинским СССР, дореволюционную Империю с послереволюционной Россией.

«Я должен сознаться, - говорил Иван Солоневич, - совершенно откровенно: я принадлежу к числу тех странных и отсталых людей, русских людей, отношение которых к русской монархии точнее всего выражается ненаучным термином: любовь».

Отказ от монархии для него был отказом от тысячелетней русской истории, поэтому монархия для него была светом в «тёмном царстве», чаянием нормальной, спокойной, тихой и налаженной жизни, когда каждый занимается своим делом, а не когда все занимаются сразу всем, да ещё и с катастрофическим энтузиазмом. «Народ, в его целом, - писал И.Л. Солоневич, - править не может — как не может “весь народ” писать картины, лечить зубы, командовать армиями, проектировать мосты. Здесь нужен “специалист”, которому народ будет доверять. В наших русских условиях таким “специалистом” был Царь».

Судьба Ивана Солоневича удивительна: редко кого-либо так ещё носило по свету, и попадал он в места напряжённейшего социального движения словно бы для того, чтобы оставить о них свои впечатления-свидетельства.

Будучи гимназистом, он печатался в редактируемой его отцом, Л.М. Солоневичем, газете «Северно-западная жизнь», проводившей политическую линию П.А. Столыпина в Западном крае.

Затем он переезжает в Петроград, где поступает в университет и сотрудничает в одной из самых известных дореволюционных консервативных газет — «Новом времени». Перед самой революцией он попадает рядовым в лейб-гвардии Кексгольмский полк, как будто нарочно для того, чтобы стать свидетелем зарождения революции. Далее — связь с атаманом Дутовым, белый Юг, борьба с большевизмом. Всё это ключевые места исторических событий того времени.

Оставшись в России, он проходит все этапы советской эпопеи: военный коммунизм и НЭП, троцкистско-бухаринские загибы и уклоны, концлагерь и побег в 1934 г. из СССР. В эмиграции Иван Солоневич попадает в самую гущу политических событий, предшествующих Второй Мировой войне. Здесь, потеряв любимую жену, разорванную в куски бомбой, подложенной сотрудниками советского торгпредства в Болгарии, он перебирается весною 1938 г. в национал-социалистическую Германию — единственное место, где он мог чувствовать себя в безопасности от преследований советских властей. В Германии национал-социалистическое гестапо, как и коммунистическо-социалистическое ГПУ в СССР, не оставляет в покое непокорного писателя, несколько раз его арестовывают и наконец ссылают в провинцию, в Темпельбург, где он живёт во время всех перипетий Второй Мировой войны.

Далее — английская оккупационная зона, зловещий призрак голода, начало холодной войны… И почти весь этот путь Ивана Солоневича отражён в его письменных «фотографиях», сделанных профессиональной рукой (сорокалетний репортёрский стаж) в его книгах и статьях.

Уникальное время, уникальный свидетель и уникальный писатель…

Солоневич, пожалуй, самый современный писатель из классиков русского консерватизма. Пережив две революции (февральскую и октябрьскую), две мировые войны, десяток арестов, три смертных приговора, семнадцать лет в социалистической России и семь лет в национал-социалистической Германии, потеряв любимую жену, Иван Солоневич прошёл все, что можно было пройти человеку. Его опыт, опыт его поколения вряд ли можно сравнить с опытом любого другого поколения, он уникален и крайне важен для нас сегодня, когда под «национальным возрождением» хотят протащить его суррогат — либо в виде национал-социализма, либо под личиной коммуно-социализма.

Для исследования органов и тканей животных и растительных организмов учёные-биологи используют специальный инструмент — микротом, который способен срезать тончайшие слои исследуемого объекта.

Историку, социологу или политологу очень редко случается описать то или иное событие, столь же проникнув в его внутренний смысл, столь же его прочувствовав, сколь на это способен умный и внимательный современник, свидетель самого события. Свидетель находится внутри события, он видит, слышит всё, что происходит, участвует сам в историческом процессе и потому с наибольшей точностью может передать атмосферу истории, её динамику и, наконец, смысл, вкладываемый в неё современниками.

По мере отдаления исследователя от события труднее становится восстановить в полном объёме и передать психологический портрет прошедшего, воссоздать и объяснить строение социальной ткани исследуемого времени и порожденных им явлений. Именно поэтому свидетельства современников бесценны и ничем не заменимы, и если их нет, то учёному приходится домысливать недостающее. «Мелочи» исчезают в таких ситуациях полностью, а из них, как правило, и вырастают большие социальные события. Так возникает проблема генезиса глобального события. Глобальные события закрывают от взора современников, а значит и от последующих исследователей, события малозначащие, из которых суммируются глобальные.

Социология, изучающая общественные исторические процессы и склонная заниматься глобальными макротомическими вопросами, традиционно остаётся крайне глуха к сфере малых социальных срезов — к изменениям микротомическим.

В этом смысле Иван Солоневич — уникальный общественный свидетель и социальный «копиист» первой половины XX столетия, времени мировых потрясений и социальных катастроф, в которых, по его собственному признанию, он участвовал лично, «своей шкурой». Судьба Ивана Солоневича удивительна: он попадал в места наибольшего социального движения как будто специально для того, чтобы оставить о них свои письменные «фотографии».

Лишённый сухой схематичности, демонстративной системности и других «научных» атрибутов, слог И.Л. Солоневича наиболее доходчив до слуха постсоветского читателя, его простота носит черты миссионерско-политические, и потому не понять его мысль невозможно, если только изначально не питать глубокого предубеждения к его личности или его писаниям. Он перенял одну из базовых установок русской публицистики — откровенно беседовать со своим читателем — и гениально продолжил традицию имперской публицистики — имперской по размаху тем и интимности разговора, когда с читателем говорят доверительно, как с самым близким и дорогим другом, говорят, как писали бы в письме к постоянному и тонкому, поверенному в душевных делах товарищу.

У великих мастеров русского слова имперское величие и личностная, интимная душевность сливались в удивительное единство, рождая вечные творения человеческого духа. Потрясающая откровенность, открытость в писательстве — дар уникальный, и он присущ Ивану Солоневичу в полной мере.

Если говорить об учителях Ивана Солоневича, то необходимо назвать по меньшей мере три имени: М.О. Меньшиков, В.В. Розанов и Л.А. Тихомиров. Феномен Ивана Солоневича возрос из публицистического мастерства Михаила Меньшикова, из его «Писем к ближним», стиль которых Иван Солоневич в своих произведениях довел до глубокой степени доверительности; из логичности и синкретичности таланта Льва Тихомирова, даже не всего Тихомирова, а конкретно его книги «Монархическая государственность», с которой Иван Солоневич не расставался во всех перипетиях своей эмигрантской жизни; из своеобразной микротомичности личной жизни Василия Розанова.

Иван Солоневич не мог не читать розановские «Уединенное» и «Опавшие листья» (они выходили именно тогда, когда Иван Лукьянович уже жил в Петрограде и работал в «Новом времени»). Он не мог не перенять у своего любимого писателя интимной доверительности к читателю и внимания к кажущимся мелочам, тонко и убедительно перенеся их на социальную ткань.

Интересно объяснял особость своего писательства сам В.В. Розанов: «Я ввёл в литературу самое мелочное, мимолётное, невидимые движения души, паутинки быта»; «У меня есть какой-то фетишизм мелочей. “Мелочи” суть мои “боги”».

Влияние корифеев русской мысли старшего поколения на И.Л. Солоневича, на его стиль и его мысль нисколько не уменьшают его собственной значимости и оригинальности вклада в русскую политическую мысль.

Миф о Николае II

Почти любой русский политический мыслитель всегда являлся и аналитиком русской истории. Иван Солоневич был не исключением, а, напротив, ярким образчиком этого правила. Его взгляд на русскую историю очень необычен и оригинален. По сути его «Народная Монархия» не только политическая, но и историческая книга, выясняющая взгляд автора на роль Самодержавия в русской истории.

В своих статьях и книгах Иван Солоневич всегда был непримиримым мифоразоблачителем, противостоявшим политической клевете на историческую Россию. Он был одним из первых, кто стал бороться со складывавшимся усилиями коммунистов в СССР и всевозможными либералами и социалистами в эмиграции, политическими мифами о Российской Империи, прежде всего с мифами о Николае II как слабом правителе и о революции, как необходимой «шоковой терапии».

Если передавать смысл его «еретических мыслей», как он сам их называл, «еретических», конечно только для всех одновременно фракций «освободительно»-разрушительного движения, то их можно передать одно цитатой.

«Ни­ко­лай II - утверждал Иван Солоневич - был са­мым ум­ным че­ло­ве­ком Рос­сии… с мо­мен­та его от­ре­че­ния от пре­сто­ла во всей ми­ро­вой по­ли­ти­ке… бо­лее ум­но­го че­ло­ве­ка не бы­ло».

И.Л. Солоневич был глубоко убеждён, что умный и гениальный не синонимы — по крайней мере, в политике. Для него «гений в политике — это хуже чумы». Гений выдумывает что-то «принципиально новое», и в попытках реализовать свою задумку в исторической действительности приходит лишь к разрушению уже существующего, во имя никогда не сбывающегося «светлого будущего». Гений в политике для него всегда разрушитель.

«Ос­нов­ное пре­иму­ще­ст­во мо­нар­хии (по­вто­ряю ещё раз: я го­во­рю толь­ко о рус­ской мо­нар­хии) - писал И.Л. Солоневич - за­клю­ча­ет­ся в том, что власть по­лу­ча­ет сред­ний че­ло­век, и по­лу­ча­ет её по бес­спор­но­му пра­ву слу­чай­но­сти: по пра­ву ро­ж­де­ния. Он как ко­зыр­ный туз в иг­ре, пра­ви­ла ко­то­рой вы при­знаё­те. В та­кой иг­ре та­ко­го ту­за да­же и ал­лах не бьёт. Этот сред­ний че­ло­век, ли­шён­ный ка­ких бы то ни бы­ло со­блаз­нов бо­гат­ст­ва, вла­сти, ор­де­нов и про­че­го, име­ет наи­боль­шую в ми­ре сво­бо­ду су­ж­де­ния… сред­ний че­ло­век, по сво­ему со­ци­аль­но­му по­ло­же­нию ли­шён­ный не­об­хо­ди­мо­сти “борь­бы за власть” и по­это­му ли­шён­ный, по край­ней ме­ре, не­об­хо­ди­мо­сти де­лать и гнус­но­сти. Ошиб­ки бу­дет, ко­неч­но, де­лать и он. Но мень­ше, чем кто бы то ни бы­ло дру­гой».

Государь Император Николай Александрович был олицетворением русской традиции, он был, как и его предки, её верным слугой или «рабом», по выражению И.Л. Солоневича. Это служение, рабство Христу и Родине делало большинство русских великих князей, царей и императоров настоящими героями и мучениками, созидавшими величие Русской истории. Истории, в которой «чем бы­ло боль­ше “са­мо­дер­жа­вия”, тем боль­ше рос­ла и кре­п­ла стра­на. Чем мень­ше “са­мо­дер­жа­вия”, тем стра­не бы­ло ху­же. Ли­к­ви­да­ция са­мо­дер­жа­вия все­гда влек­ла за со­бою ка­та­ст­ро­фу… Рас­цвет Ки­ев­ской Ру­си за­кон­чил­ся её поч­ти фео­даль­ным “удель­ным” раз­де­лом, то есть ли­к­ви­да­ци­ей са­мо­дер­жав­ной вла­сти — Ки­ев­скую Русь ко­чев­ни­ки сме­ли с ли­ца зем­ли. По­сле смер­ти Все­во­ло­да Боль­шое Гнез­до са­мо­дер­жа­вие ник­нет опять, и Рос­сия по­па­да­ет под та­тар­ский раз­гром. Пре­кра­ще­ние ди­на­стии Гроз­но­го вы­зы­ва­ет Смут­ное вре­мя. Пе­ри­од без­вла­ст­ных им­пе­рат­риц ор­га­ни­зу­ет дво­рян­ское кре­по­ст­ное пра­во. Свер­же­ние Ни­ко­лая II вы­зы­ва­ет ро­ж­де­ние кол­хоз­но­го кре­по­ст­но­го пра­ва».

Ослабление Самодержавия в русской истории всегда было синонимом национальной катастрофы, или, вернее, за ослаблением единодержавия всегда следовала неизбежная катастрофа. Революционеры всех мастей, от либеральных до коммунистических, «де­ла­ли, де­ла­ют и бу­дут де­лать всё от них за­ви­ся­щее, что­бы эту оче­вид­ность за­ма­зать или, по край­ней ме­ре, из­вра­тить…». Русский Царей «не­на­ви­де­ли все, кто в гря­ду­щей ка­ше “эпо­хи войн и ре­во­лю­ций” ви­дел спи­ри­ти­че­скую ма­те­риа­ли­за­цию сво­их фи­ло­соф­ских при­зра­ков. С их па­мя­тью бу­дут бо­роть­ся все те, кто стро­ит но­вые при­зра­ки и на этих но­вых при­зра­ках пла­ни­ру­ет стро­ить свою власть. И все те, кто про­тив мо­нар­хии, есть сто­рон­ни­кисво­ей вла­сти. Во имя сво­его при­зра­ка. Мо­жет быть, с нас всех все­го это­го уже хва­тит?».

Великая фальшивка Февраля

Для И.Л. Солоневича Февральская и Октябрьская революции не были собственно революциями, т.е. ши­ро­ким, на­род­ным и на­силь­ст­вен­ным дви­же­нием, на­прав­лен­ным к свержению или изменению су­ще­ст­вую­ще­го го­су­дар­ст­вен­но­го и со­ци­аль­но­го строя.

Февральскую революцию он рассматривал как военно-дворцовый заговор, продолживший порочную традицию дворцовых переворотов XVIII столетия.

Он строго делил революционеров на тех, кто делал революцию, кто были партийными «профессионалами революции» и тех, кто реально сделал революцию, то есть произвёл заговор и сверг Императора.

По его мнению, «де­ла­ла ре­во­лю­цию вся вто­ро­сорт­ная рус­ская ин­тел­ли­ген­ция по­след­них ста лет. Имен­но вто­ро­сорт­ная. Ни Ф. Дос­то­ев­ский, ни Д. Мен­де­ле­ев, ни И. Пав­лов, ни­кто из рус­скихпер­во­го сор­та — при всём их кри­ти­че­ском от­но­ше­нии к от­дель­ным час­тям рус­ской жиз­ни — ре­во­лю­ции не хо­те­ли и ре­во­лю­ции не де­ла­ли. Ре­во­лю­цию де­ла­ли пи­са­те­ли вто­ро­го сор­та — вро­де Горь­ко­го, ис­то­ри­ки третье­го сор­та — вро­де Ми­лю­ко­ва, ад­во­ка­ты чет­вёр­то­го сор­та — вро­де А. Ке­рен­ско­го. Де­ла­ла ре­во­лю­цию поч­ти бе­зы­мян­ная мас­са рус­ской гу­ма­ни­тар­ной про­фес­су­ры, ко­то­рая с со­тен уни­вер­си­тет­ских и про­чих ка­федр вдалб­ли­ва­ла рус­ско­му соз­на­нию мысль о том, что с на­уч­ной точ­ки зре­ния ре­во­лю­ция спа­си­тель­на. Под­поль­ная дея­тель­ность ре­во­лю­ци­он­ных пар­тий опи­ра­лась на этот мас­сив поч­ти бе­зы­мян­ных про­фес­со­ров. Жаль, что на Крас­ной пло­ща­ди ря­дом с мав­зо­ле­ем Иль­и­ча не сто­ит па­мят­ник “не­из­вест­но­му про­фес­со­ру”». Это были теоретики-утописты.

Но вот сделали переворот совсем другие люди, люди, предавшие Государя. Солоневич И.Л. утверждал, что «в фев­ра­ле 1917 го­да ни­ка­кой ре­во­лю­ции в Рос­сии не бы­ло во­об­ще: был двор­цо­вый за­го­вор. За­го­вор был ор­га­ни­зо­ван: а) зе­мель­ной зна­тью, при уча­стии или со­гла­сии не­ко­то­рых чле­нов Ди­на­стии — тут глав­ную роль сыг­рал Род­зян­ко; б) де­неж­ной зна­тью — А. Гуч­ков; в) во­ен­ной зна­тью — ге­не­рал М. Алек­се­ев… Ос­нов­ная стра­те­ги­че­ская за­да­ча пе­ре­во­ро­та за­клю­ча­лась в том, что­бы изо­ли­ро­вать Го­су­да­ря Им­пе­ра­то­ра и от ар­мии, и от “мас­сы”, что и про­де­лал ге­не­рал М. Алек­се­ев. Са­мую ос­нов­ную роль в этом пе­ре­во­ро­те сыг­рал А. Гуч­ков. Его тех­ни­че­ским ис­пол­ни­те­лем был ге­не­рал М. Алек­се­ев, а М. Род­зян­ко иг­рал роль, так ска­зать, сло­на на по­бе­гуш­ках. Ле­вые во всем этом бы­ли аб­со­лют­но ни при чём. И толь­ко по­сле от­ре­че­ния Го­су­да­ря Им­пе­ра­то­ра они кое-как, по­сте­пен­но при­шли в дей­ст­вие: Ми­лю­ков, Ке­рен­ский, Сов­де­пы и, на­ко­нец, Ле­нин — по тем же при­бли­зи­тель­но за­ко­нам, по ка­ким раз­ви­ва­ет­ся вся­кая на­стоя­щая ре­во­лю­ция. Но это при­шло поз­же — в ап­ре­ле–мае 1917 го­да».

О неизбежности революции в России пишут ещё с середины позапрошлого века — пишут как о факте, не подлежащем ни личному, ни общественному, ни мировому сомнению. Эта самая сильная и устойчивая интеллигентско-социалистическая вера, которая имеет письменную и, к сожалению, не только письменную традицию. Могут посетовать на ошибки, на «не совсем бескровный» способ проведения революции, некоторые ошибки в руководстве, обязательно попеняют на саботаж, предательство соратников, труднейшую международную обстановку и т. д., но её «неизбежность» — это догмат для всех фракций и направлений демократической мысли, и, уж конечно, жизненно важно поддержание этой установки на «неизбежность» для самих коммунистов. И это понятно: они всё время твердили и твердят, что революция спасла Россию от гибели.

А если ей не требовалось такое спасение? Если революция была не нужна, и всего действительно социально необходимого можно было добиться эволюционным путём, через взаимное единение народа и Государей?

Тогда остаётся лишь пролитая зря кровь, миллионы загубленных судеб, уничтожение культурного слоя нации и партия, добившаяся политической и экономической власти в разгромленной ею же стране. Тогда остаётся одна уголовщина, чем, собственно, и была революционная деятельность до, во время и после свершения «великой бескровной».

Но для коммунистов вопрос о «неизбежности революции» — это вопрос политической жизни или смерти. И они, что естественно для партии, выбирают жизнь и продолжают свои политические заклинания: «Социалистическая революция в России была для неё не праздным “экспериментом большевиков”, а в огромной мере вынужденным шагом, сделанным народом вопреки незрелости многих “предпосылок социализма”, единственным шансом на национально-государственное выживание в условиях экономического краха, территориального распада и социальной недееспособности правящего буржуазно-помещичьего блока. Именно поэтому Октябрьская революция была принята большинством народа».

Революция — это всегда раздражение

Как говорил еще Василий Розанов, «никогда не настанет в ней (революции. — М. С.) того окончательного, когда человек говорит: “Довольно! Я — счастлив! Сегодня так хорошо, что не надо завтра”… И всякое “завтра” её обманет и перейдёт в “послезавтра”… В революции нет радости. И не будет. Радость — слишком царственное чувство, и никогда не попадёт в объятия этого лакея». Революция принципиально перманентна и разрушительна.

Вся русская история сродни жизни христианина и представляет собой череду духовных подвигов и греховных падений, накопления и оскудения, государственного строительства и анархического разрушения. Двадцатый век был веком, когда маятник национальной психологии давал наибольшее отклонение от царского, срединного пути, избранного нашими предками в конце позапрошлого тысячелетия — пути построения автаркийного расширяющегося православного мира. Особую роль в этом соблазне поиска нетрадиционных для нации путей сыграли идеи демократии и революции, знамёна которых к концу XX столетия пропитались русской кровью, позором государственной измены и духом национального предательства. Им нет никакого исторического оправдания, и они будут вспоминаться с таким же ощущением стыда, как эпоха «панамского скандала» во Франции, или как времена «великой депрессии» в США.

Иван Солоневич жил и писал в самые сложные времена Великой Смуты XX века, но не потерял надежды на возрождение дорогого Отечества и всегда отвечал сомневающимся в его политическом оптимизме таким образом: «Очень многие из моих читателей скажут мне: “Всё это, может быть, и правильно — но какой от всего этого толк? Какие есть шансы на восстановление Монархии в России?” И я отвечу: приблизительно все сто процентов».

Источник





Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo koparev september 12, 2016 18:02 243
Buy for 20 tokens
1. Автор: Е. А. Копарев Название книги: Древние славянские письменности Издательство: Авторская книга Год: 2014 Формат: pdf Размер: 8,2 Mb Количество страниц: 185 Качество: Отличное Жанр: Научно-популярная литература Скачать с Я-Диска файл в PDF: https://yadi.sk/i/PwHxmUAzgtLnhA в…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment